Трагедия или трансформация? Как 35 лет назад челябинцы голосовали за сохранение СССР и почему развал был неизбежен

Что вы делали 17 марта 1991 года? Если вам меньше 53 лет, вряд ли вы помните. Но те, кто постарше, с вероятностью 80% в тот день участвовали в референдуме о сохранении Советского Союза. Подавляющее большинство граждан тогда высказались в защиту единого государства, которое тем не менее прекратило существование до конца 1991 года. В этом тексте Артема Краснова, опубликованном пять лет назад, мы просили известных челябинцев дать оценку прошлым событиям, а заодно предложили проголосовать вам — считаете ли вы развал Союза катастрофой или свежим импульсом (опрос в конце текста)?

Референдум стал результатом муторных попыток модернизировать СССР под требования времени и должен был закрепить (или развенчать) тезис о преданности советских граждан Союзу. Его учредил Съезд народных депутатов еще в конце 1990 года, а сам вопрос был сформулирован довольно хитро.

Как и с голосованием об изменении Конституции в 2020 году, вопрос строился по принципу «салат едят целиком». На голосование выносилось как единство Союза, так и его обновление с переходом к федеративной структуре. Республикам обещалась большая автономия — концепция «нового СССР» уже существовала в виде проекта Союза суверенных государств.

И все же вопрос был лукав. Жена может спросить у мужа, желает ли он остаться в браке. Но если добавить фразу «с более независимой женщиной», вопрос зазвучит двояко.

Это был первый всесоюзный референдум в истории СССР, хотя стопроцентного охвата не получилось — отказались участвовать Прибалтийские республики, Молдавия, Армения и Грузия (часть их населения все же проголосовала).

Тем не менее он вошел в историю как свидетельство того, что советские граждане хотят остаться вместе: за сохранение Союза в той или иной форме проголосовало 76% (113 миллионов человек). Причем республики оказались даже более лояльными: в Узбекистане за голосовало 95%, в Киргизии — 93%, в Туркмении — 98%.

Мы спрашивали наших спикеров не только об их настроениях в те годы, но и об отношении к развалу Союза сейчас, 30 лет спустя.

— Как именно я голосовал, не помню, — признался ранее челябинский краевед и историк Юрий Латышев. — Скорее всего, за сохранение Союза. А почему не помню точно? Потому что в 1990–1991 годах жизнь уже стала сложнее, был дефицит продуктов, рост цен и так далее. И вопрос о судьбе Союза меня волновал не так уж сильно, хотя я был депутатом совета Калининского района.

Политик, общественник, экс-заместитель главы администрации Челябинской области Борис Мизрахи (скончался в январе 2026 года) голосовал против сохранения СССР:

— Я считал, что участь Союза все равно решена, и, как говорил академик Сахаров, лучше разойтись и снова объединиться — думаю, он был прав, — объяснял Борис Мизрахи. — Это новое объединение должно было быть естественным, через какие-то стимулы, общие ценности и идеи, как в Евросоюзе. И я не считаю распад СССР вселенской катастрофой, о которой говорит Путин. Что до ностальгии по СССР, то у меня есть ностальгия по людям.

Предприниматель, экс-депутат Челябинской городской думы Марк Болдов в ответ на мой вопрос переспросил:

— А вы помните, что вас заботило в 23 года? Референдум или молодая девушка? В то время я не участвовал в политической жизни страны, но мне жаль, что СССР исчез. Последние десять лет застоя при Леониде Ильиче Брежневе нас ослабили, и нужно было трансформироваться. И я бы проголосовал именно за это: за сохранение с трансформацией. Например, нужно было менять дотационные отношения между республиками. Но в остальном распад СССР — трагедия, в которой было потеряно целое поколение, поколение наших родителей, которые оказались за чертой бедности. Уверен, этого можно было избежать.

Доктор политических наук, экс-глава челябинского филиала РАНХиГС Сергей Зырянов голосовал за сохранение Союза.

— Те события — это поучительный пример того, что значит референдум для жизни общества и государства, — подчеркивал он.

— В смысле, что в реальности референдум ничего не значит?

— Ну, он выражает настроение людей, но при малейшем изменении обстоятельств они могут отказаться поддерживать то, за что голосовали. Люди голосовали за то, что им привычнее и удобнее, но когда все рушилось, у них не хватило энергетики, чтобы то привычное и удобное спасать. Были активные защитники Союза, которые критиковали Ельцина и создавали свои партии, но у них не было политических ресурсов, чтобы препятствовать развалу. То есть референдум отражал настроения людей, но не их готовность спасать Союз любой ценой.

— Но вы были сторонником сохранения?

— Да, потому что вырос и воспитан в СССР, а это бесследно не проходит. При этом сам развал Союза был предопределен объективными причинами.

Референдум должен был поставить точку в вопросе о сохранении СССР, но его юридический статус вызывает дискуссии: например, есть мнение, что с учетом оговорок в законе «О всенародном голосовании…» результаты референдума носили лишь рекомендательный характер. Обстановка в любом случае обострялась и в России, и в союзных республиках. Понятие легитимности отходило на второй план, на первом же было все более отчетливое желание перемен и предчувствие их неизбежности.

Советский Союз прекратит существование в декабре 1991 года после подписания Беловежских соглашений, которые не вызовут заметного брожения в обществе. Почему при выраженной поддержке Союза граждане не встали за него горой?

— Общество дало молчаливое согласие на распад СССР во многом потому, что к декабрю 1991 года вопрос был предрешен: о выходе из состава государства заявили пять или шесть национальных республик, и даже Украина провела референдум о выходе, — объяснял Сергей Зырянов. — Россияне в эпоху позднего социализма жили очень непросто и экономически, и духовно, но они поступили в каком-то смысле эгоистично и стали защищать только свой дом, свою квартиру. Кроме того, многих защитников Союза охладил путч 19 августа 1991 года — попытка остановить распад страны с применением силы. А люди уже не хотели жить под давлением.

Борис Мизрахи признавался, что Беловежские соглашения стали для него неожиданностью, но особенного сожаления не вызывали:

— Единственное, мне было очень жаль Михаила Горбачева. Беловежские соглашения были варварскими только по отношению к нему, и потом он был незаслуженно обруган и оплеван. Многие считают, что он развалил Союз, но ничего подобного — это был исторический процесс, который на тот момент уже сформировался. Горбачев дал нам свободу, навел мосты с другими странами, позволил нам дружить с кем-то. В Европе его до сих пор вспоминают с благодарностью.

Юрий Латышев хоть и был сторонником сохранения Союза, развал государства воспринял без трагизма:

— Во-первых, в 1991 году уже шел бешеный рост цен и стоял вопрос о банальном выживании, а в Союзе или нет — это казалось вторичным, — объяснял он. — Плюс нам подкинули конфетку в виде СНГ, и мы думали, что обретем самостоятельность, но продолжим дружить странами. Плюс ведь национализм начал развиваться во время горбачевской перестройки, когда пошли конфликты в Азербайджане, Средней Азии, Прибалтике.

Марк Болдов называл роспуск Союза, особенно после мартовского референдума, практически предательством:

— Конечно, это предательство властями истории собственного государства, — говорил он в нашей статье от 2021 года. — Так же, как крушение Берлинской стены после нашего выхода из Варшавского договора. Да, можно было выйти, но сделать это без потери влияния. Выйти не нищими, а победителями.

— Что, на ваш взгляд, мы потеряли?

— Многое! Как один из примеров — внутренний рынок сбыта. Есть разница, живет ли в стране 350 миллионов человек или 146 миллионов. Чтобы делать десять деталей, нужны ручные инструменты, чтобы делать 150 миллионов — автоматизированные линии. Россия от развала Союза в чем-то выиграла, потому что вроде бы перестала содержать дотационные республики (а таковых было большинство. — Прим. ред.), но практика все равно показала, что мы в ответе за тех, кого приручили, и мы продолжаем их поддерживать, чтобы сохранить влияние. Минусов больше.

— А мог бы Советский Союз существовать до сих пор, пусть в модернизированном виде?

— Безусловно, и примеров тому много. Возьмите США, где в разных штатах разные законы, но они сохраняют целостность. У нас сейчас тоже ведь разнородная страна: Якутия и Калининград — это абсолютно разные регионы, разные национальности, со своими особенностями и самобытностью. И эту самобытность нужно учитывать. Но сам Союз как сильное государство мог бы существовать до сих пор.

Сергей Зырянов был настроен более скептически:

— СССР мог бы, наверное, существовать, если бы его модернизация началась в 60-е годы, когда был шанс на сохранение и развитие государства. К 80-м поезд уже ушел. Да что ушел — даже последний вагон уже было не догнать. Источником краха империй (а СССР был внутренней империей) являются не конкретные персоналии. Крах случается, когда иссякает легитимность власти, когда люди перестают верить, что власть действует в их интересах. На момент фактического развала Союза точка невозврата была пройдена давно.

Борис Мизрахи добавлял:

— Когда говорят, что Союз развалил Горбачев, потому что при нем возник дефицит и так далее, — это неправда. Я помню 1982 год, еще при Брежневе, когда было 22 талона на продукты питания и не только: на соль, сахар, спички…

При этом он все же испытывал легкую ностальгию, но не по власти или строю, а по отношениям людей:

— В Союзе были хорошие вещи, была дружба народов, хотя многие сейчас отрицают, — говорил Борис Мизрахи. — Просто ситуация изменилась и люди разбежались по своим квартирам, чтобы построить у себя новые государства, а потом, если появится интерес, объединиться снова. К сожалению, пока этого не случилось.

И напоследок — любопытный факт. Среди регионов России был лишь один, где большинство проголосовало против сохранения Союза — и это Свердловская область. Почему? Борис Мизрахи высказывал мнение, что в регионе сильно влияние земляка Ельцина:

— Он объяснял новый путь России, и это резонировало с настроениями свердловчан, которые были более продвинутые в смысле перемен. Они понимали, что перемены необходимы, что прошлое уже отживает, что новому нужно дать импульс. И, кстати, Челябинск был на той же волне. Я помню, как один европейский партнер сказал мне: «В России есть демократический хребет — это Ленинград, Москва, Нижний Новгород, Свердловск и Челябинск». Я спросил: «Получается, мы копчик?» Он ответил: «Копчик — тоже важная часть организма».

Сергей Зырянов видел причину свердловского скептицизма к Союзу в особой атмосфере региона:

— Свердловская область — интересный феномен. Политически она всегда активнее, чем соседние регионы, и уже тогда были распространены настроения, которые в будущем выразит губернатор области Эдуард Россель предложением создать Уральскую республику. То есть первым шагом был выход России из Союза, следующим — получение еще большей независимости на региональном уровне. Это было неосознанное явление. Оно не доминировало, но было заметно. Что касается Челябинска, то нет — мы были другой планетой, более консервативных взглядов. На нас давила закрытость региона и, как следствие, большая зависимость от властей, которую свердловчане ощущали не так остро.