«Тебя мама „заказала“». Челябинцы — откровенно о наказаниях и борьбе с зависимостью в рехабах, закрытых силовиками

После выхода публикации о рехабах, закрытых силовиками под Челябинском, в редакцию 74.RU обратились сразу несколько человек, заявивших об опыте реабилитации в скандальных центрах. «Атмосфера» и «Панацея» работали в Коркино: один в поселке Дубровка, второй — в цыганской Тимофеевке. Сейчас сотрудникам рехабов Станиславу Гусеву и Каропету Андрояну предъявлены обвинения в домогательствах к несовершеннолетней, они — в СИЗО, также расследуется дело о похищении взрослого мужчины. Люди, заявившие о реабилитации там, разделились на два лагеря. Одни захотели встать на защиту руководства, другие — рассказать о своем опыте пребывания. Далеко не у всех впечатления оказались положительными. Одна из обратившихся заявила об антисанитарии и наказаниях за провинности (и готова дать об этом показания в СК) — одного из постояльцев, как она уверяет, сажали в трехметровую яму. Оценку происходящему в рехабах будет давать Следственный комитет. Мы же публикуем версии нескольких реабилитантов — от первого лица. Имена изменены по их просьбам.

Я знаю об этих домах, была там. В июле меня сначала привезли в Дубровку и три дня держали взаперти, потом увезли в Коркино, и там я находилась месяц. Считаю, что меня туда увезли незаконно. Я не наркоманка и не алкоголичка, у меня просто был нервный срыв.

В мае у меня началась тяжелая депрессия — из-за того, что меня избили и никто не помог. Я написала родственникам, но никто не отреагировал, не приехал, не поддержал меня. Сначала ходила к психологу, потом понадобилось медикаментозное лечение, и психотерапевт выписал таблетки. Из-за лекарств я начала задыхаться по ночам, не получалось сглотнуть, вызывала скорую. В июле решила еще раз сходить к психотерапевту, он поставил мне капельницу, и я заснула. Очнулась в такси рядом с мамой, она везла меня в Дубровку. Мы приехали к какому-то дому (я его позже узнала на ваших фото в статье), вышли из машины. Мама сказала: «Здесь хорошие психологи, тебе здесь помогут. Полечись, полежи». Сказала, что это очень недорого — тысяч 20 за месяц. Мама уехала, а я зашла внутрь. Сначала привели в офис, дали подписать какой-то договор. Я им сказала, что хочу спать, и меня отвели в комнату.

Комната была большая, с окошком, двухэтажными кроватями, шкафчиком и зеркалом. Нас там было шесть человек, шесть женщин. Тех, кто новенький, как я, называли «лежачими». Мне запрещено было выходить из комнаты и оставаться одной, все время кто-то был рядом. Кушать мне приносили в комнату, туалет находился за соседней дверью, а выйти в общую гостиную было нельзя. Мне было скучно, и я читала вслух книгу «Всё обо всём». Помимо «лежачих» есть еще первая и вторая группы. Первая тоже сидит в комнате, никуда, кроме туалета, не выходит, а вторая может передвигаться по дому, где хочет, и даже выйти на улицу.

На третий день у меня случилась истерика. Было три часа ночи, я хотела спать, а все сидели в гостиной, что-то бубнили, и я не могла уснуть. Вышла туда, смотрю — все сидят с тетрадками, что-то пишут. Я попросила не разговаривать, потому что они меня разбудили. Оказалось, что у них наказание — они несколько часов писали в тетрадках. Там обязательно нужно было каждый день писать пять мыслей, кто-то этого не сделал, и всех наказали. Мне в гостиную нельзя было, потому что я «лежачая», и началась перепалка. Я вернулась в комнату, но через дверь продолжала кричать, что меня держат незаконно.

Меня почти сразу позвали в офис, и Каропет [Андроян, директор рехаба] — тот, что у вас на фото был, начал со мной разговаривать: «Вера, ну что ты развыступалась?» Начал меня обнимать, успокаивать, обещал позвонить моей маме. А утром, когда я проснулась, мне сказали собираться. Каропет сказал, что увезет меня к маме и сыну, я собрала вещи и села к нему в машину. Ехали мы недолго. Он сказал, что нужно заехать еще в одно место. Мы проехали ворота, потом еще одни и попали на территорию какого-то дома (на ваших фотографиях я его тоже узнала). Каропет сказал, что ему нужно кого-то завезти в аптеку, попросил выйти из машины и подождать его. Я возмутилась: «Может быть, вы потом проблемы решать будете?» Но в итоге вышла, он уехал, а я осталась ждать. Его долго не было, я хотела пешком уже пойти, но меня не выпустили. Там было несколько охранников, я их называла «смотрящими». Я ходила по территории, в беседке сидела, потом мне сказали, что надо подняться в офис. И всё, получается, так меня и заманили в дом.

В офисе я спросила, по какому праву со мной так обращаются. Мне ответили: «Тебя мама заказала». Я объяснила, что я не наркоман и не алкоголик, все препараты пила по назначению врача. Мне сказали, что мама оплатила месяц лечения и выйти раньше у меня не получится. Если что-то будет не так, то пребывание там мне могут продлить.

В рехабах было человек по 40, и за всех по-разному платили. За кого-то 50 тысяч, за других — пять. Были еще подростки, за которых платили еще больше. Подростков я видела четверых — две девочки, два парня. Одной девочке было всего 12 лет, ее привезли туда на неделю. Она плохо вела себя: кошку задушила, не хотела учиться. Второй девушке было 15. Она не наркоманка, ничего такого, просто убегала из дома. Как я поняла, у нее плохие отношения с мамой, и мама так решила ее перевоспитать. Два парня были лет 14, оба наркотиками баловались. Эти мальчики спали со взрослыми [в одной комнате] — с наркоманами, с уголовниками, бывшими или настоящими. Женщин было мало — десять человек всего, мы все спали в одной комнате.

Кормили нас просрочкой. Магазины должны утилизировать такие продукты, а их привозили нам. Я просто хорошо готовлю и все время просилась работать на кухне. Нам привозили ящиками заплесневелый хлеб и лаваш. Я все это разворачивала, отрезала лишнее и сушила в духовке, чтобы мы могли есть и не отравиться. Привозили огурцы, которые уже завяли и кислят, из них мы варили рассольник. Из мяса на одну кастрюлю 20 литров давали только спинку от курочки. Рисовая каша была только по воскресеньям. Со временем меня перевели во вторую группу, и я могла в любое время спуститься на кухню, выпить кофе. В какой-то момент мне разрешили поговорить с мамой, и я ей сказала, что мы едим просрочку. Она мне ответила: «Будет тебе уроком». Уроком? За что?

При мне там наказали одного парня, который три месяца находился. В офисе всегда была водка, и этот парень зашел туда, выпил рюмочку. Амбалы его скрутили, раздели в бане догола и бросили в яму глубиной три метра. Яму эту копали под туалет на улице, но она была пустая. Парень сидел там несколько часов, на него сверху плевали. Я говорила, что он может подхватить воспаление легких, заболеть, а мне ответили: «Будет знать, как нарушать правила». Потом его еще холодной водой сверху поливали. После всего я спросила других, что с ним. Мне сказали, что он под арестом и полным игнором. С ним никто не разговаривал дня три. Травля такая. Потом вернулся ко всем.

Как-то привезли парня лет 20, он под солями был. Стоял, в одну точку смотрел, пытался высказаться, ему затыкали рот. Пытался выйти, а выходить-то нельзя, и они его били — три мужика. Я говорю: «Что, совсем, что ли, сдурели?» Они говорят: «А что, он тупой, что ли?» Его привязали к кровати в общей мужской комнате, на подносе ему туда уносили еду. Два дня или три, наверное, этого парня мы не видели. Потом появился, а у него запястья были прям бордовые! То ли он долго был связан, то ли пытался вырваться. Я спросила: «Как ты?» Он ответил: «Нормально». Сказала: «Тебя привязывали, что ли?» Он промолчал.

От нас требовали писать дневник чувств. Некоторые замыкались и отказывались. Но если ничего не пишешь, тоже наказывали. Если кто-то провинится, мы должны или 100, или 200 раз писать одну и ту же фразу. Например, «Я беру на себя ответственность за пожарную безопасность, сначала тушу окурок, потом бросаю в урну». Один раз я задержалась на пять минут в бане, и из-за меня наказали всех. Наказание было — 500 приседаний и 500 отжиманий, но не за раз, а за весь день.

Баня была общая, на это время конвой выставляли. Я сначала не понимала зачем, потом поняла. Баня же вечерняя была, в темное время суток, и многие убегали вечером. Внутри предбанник и парная. Куратор садился ближе к печке, у него было ведро с водой. А мы все на лавочку, на полу садились. Сколько места хватало, всех запихивали. Мы, девчонки, в полотенцах были: закрылась — и всё. Кто-то на голое тело его накидывал, но я не рисковала, нижнее белье не снимала под полотенцем. Мальчики в шортах мылись. Очень тесно было и горячо. Мы обжигались даже, бывало.

На кухне не было мыльного средства, мыла. Я спрашивала: «А как посуду мыть? Вы что, мыльное средство не можете купить?» — «Нет его». Я просила у девочек шампунь, но делится никто не хотел, и я мыла своим шампунем. Септик не справлялся у них, вода плохо уходила. И они сливали всю канализацию в поле — проложили шланг.

Врачей там не было. Человек с псориазом лежал, и у него колени чуть ли не загнивали, ему нужно было ставить капельницу. Капельницу ему ставила девушка, которая уже 11 месяцев там находится, героиновая наркоманка.

Мама приехала вместе с братом ровно через месяц, прямо тютелька в тютельку. Когда я села в машину, то начала плакать. Судорожно рассказывала, что со мной было, про месяц маразма, издевательства и пыток.

Я выздоравливал в центре «Атмосфера». Сейчас у меня уже девять лет чистоты после реабилитации в Дубровке. Прошел полный курс: был период изоляции, потом социальная адаптация, потом я волонтерил долгое время — помогал ребятам, которые приезжают. «Атмосфера» вообще стала для меня вторым домом, потому что из моего дома, где я употреблял, мама отправила меня, уже устала бороться, а отца у меня нет.

Это была не первая моя реабилитация, на тот момент у меня уже было пять разных центров. В Дубровке условия были прекрасные, если сравнивать с другими центрами. Я говорю именно про отношение. Именно в «Атмосфере» мне просто на примере других людей показали, как можно жить и не употреблять. Меня вдохновляли люди, которые впереди идут (они называются «впереди идущие ребята»), которые уже прошли реабилитацию и остаются трезвыми. Тот же Станислав Евгеньевич. Отца у меня никогда не было, и Станислав Евгеньевич стал мне батей, можно сказать. Почему меня и задела эта история [с обвинениями в домогательствах]. Я не спорю по поводу этих обвинений, это буква закона, но чисто по-человечески… Он [Станислав Гусев] жил этим центром. Это не бизнес, куда запихивали людей, лишь бы заработать. Он там каждого реабилитанта знал, с каждым проживал его процесс. Это в первую очередь было желание помочь.

Я считаю, что там адекватное, хорошее проживание. Кровати у нас чистые были, баня чистенькая. Мы постоянно что-то делали: появилось свободное время — пошли, подколотили баню, еще что-нибудь сделали. Труд же воспитывает человека.

Нужно понимать, кто такой зависимый — алкоголик или наркоман. Некоторым это непонятно, им кажется, что они хорошие. Но наркоман — это систематический врун, человек, который, если бы можно было, маму в ломбард заложил бы. Такой контингент людей. Чтобы с ним договориться, чтобы показать ему, что можно не употреблять, нужна очень кропотливая и долгая работа. Реабилитация длится не месяц и не два, там все основано на опыте. Этим занимаются именно те люди, которые понимают, о чем они говорят. А не так, что кто-то пришел из шиномонтажки и начал людей оздоравливать. Программа основана в первую очередь на помощи друг другу. Если ты не знакомишься с такими же, как ты, то сложно вообще говорить о том, что у тебя есть принятие своей зависимости. Есть же такая поговорка, что у зависимого человека в активном употреблении есть три пути — либо больница, либо тюрьма, либо смерть. Работа с такими людьми, я считаю, тяжелая и трудоемкая.

Как с зависимым работать вообще в целом? Там не наказания, а в первую очередь — выработка ответственности. Есть регламент, обязанности, и нужно соблюдать этот порядок, потому что мы живем в коллективе. Если кто-то косячит, извините за сленг, то нужно с ним поговорить, выяснить, почему один из нашего коллектива уходит в сторону, почему у него не получается. Мы это проговаривали, находили какой-то выход, и все исправлялись. А тысячу раз написать одно и то же… У нас не было такого. Я точно знаю, что это не работает, когда человека в напряжение ставишь. Человек, который живет в центре, и так изолирован, плюс напряжение… Оно мешает найти точки соприкосновения, чтобы человеку стало интересно выздоравливать.

После реабилитации все идут на группы. Сообщество анонимных наркоманов, анонимных алкоголиков уже около 100 лет существует. Я на сегодняшний день знаю кучу людей, у которых по 10−15 лет чистоты после «Атмосферы». Я не знаю всю «кухню», что там происходило в последний период, но точно знаю, что там делали все во благо. Я думаю, можно собрать тысячу подписей родителей, которые благодарны этому центру. Он на самом деле один из лучших. Когда я попал в «Атмосферу», то начал доверять людям. На сегодняшний день у меня появилась супруга, родился здоровый ребенок, я работаю на хорошей работе, стабилен. Моя мама счастлива, спокойна. Я мог в любое время созвониться со Станиславом Евгеньевичем, сказать: «Я не хочу употреблять, но мне плохо». И он в любом случае поддержал бы меня.

У меня была нормальная жизнь — такая же, как у всех, была работа в банке. А потом я стал активно выпивать и употреблять наркотики, мама уже не знала, что со мной делать. Вы описываете в статье, что мужчину из Магнитогорска увезли в рехаб, но это ведь родные попросили его забрать, я так понимаю. У меня такая же ситуация была, понимаете? Деструктивные люди — наркоманы, алкоголики, уголовники — наносят ущерб окружающим, своим семьям, близким, соседям. Таким же человеком, по сути, был и я.

А какой выход? Наркология не работает. Вы пришли, вас там «прокапали», а ваши друзья принесли туда выпивку или наркотики. Вы выходите — и ничего не поменялось. Такой человек уже не ведет никакую социальную жизнь. Он, скорее всего, ворует из дома, держит в страхе своих родных. И тогда родные отправляют своих деток в наркологию, ищут помощи, приходят в рехаб-центр. Потому что рехаб — это последняя инстанция.

Работать с такими людьми — это очень тяжелый труд. Представьте: 30−40 человек, и они — не как в обычном коллективе, где все адекватные, а больные, ими невозможно управлять. Мне центр очень помог, и я благодарен за это. Да, там есть какие-то свои методы. Но если бы меня, такого больного, просто поместили в какую-то больницу, где за мной бы ходили и говорили: «Вот тебе завтрак, покушай», «Вот тебе книжка, почитай», то я не поменялся бы никак. А именно их методы мне помогли. Я был в рехабе шесть или семь месяцев. Ты же просто не понимаешь, что своим поведением разрушаешь свою жизнь и жизнь окружающих людей. Я это осознал уже после того, как прошел реабилитацию. Это не всем помогает. На самом деле, [выздоровевших] — очень небольшой процент. Но у меня есть теперь человек 20 знакомых, друзей, кто вышел из реабилитационного центра, и мы общаемся. У них дети, они ведут нормальный образ жизни. Представьте, наркоманы, которые вот воровали, сидели в тюрьмах, ездили за рулем нетрезвые, сейчас ведут хороший образ жизни. Понимаете, какой труд был проделан? Мы постоянно встречались в офисе, вместе ходили на группы, потому что одному сложно пойти, а когда вместе — намного проще. Стас и другие ребята уделяли этому внимание. Выздоровление — это, в первую очередь, изменение психики: человек внутренне меняется.

У меня много знакомых в сообществе — анонимные алкоголики, анонимные наркоманы. Центр «Атмосфера» все знают и относятся с благодарностью к нему. Если там какая-то антисанитария… Поверьте, можно прийти в любой дорогой ресторан, провести там проверку, и там тоже будет антисанитария. Я точно знаю, что в Дубровке стояла пожарная сигнализация, были видеонаблюдение и достаточно хорошие условия. Не было такого, чтобы мы мерзли, недоедали. Я счастлив, что у меня вообще в жизни такой шанс появился, что я попал именно к Станиславу в центр. Он много дал мне как лидер, научил жизненным мудростям.

У меня скоро будет уже девять лет чистоты. Я не пью алкоголь, не употребляю наркотики, курить бросил пару лет назад и чувствую себя классно. Раньше, если шел на корпоратив, не мог не нажраться, а сейчас я хожу без алкоголя. На Новый год я не бухаю, 1 января еду, гуляю — в горы, на озеро. Жизнь изменилась.

Просто я смотрю, как стали сейчас доступны наркотики, и как будто бы выхода из этого нет. Вы посмотрите, сколько школьников-наркоманов стало. В наше время, по-моему, такого не было. На самом деле Станиславу огромная благодарность, что он решил попробовать заняться этим. Вы же понимаете, что такое подросток, переходный возраст. А если это подросток, который еще наркотик употребляет? От таких все отказываются, а Стас попробовал поработать. В общем, мы благодарны, и нас много.

Напомним, зачистка рехабов сейчас идет по всей стране, истории о пытках в них вскрываются одна за другой. Звучит предложение о передаче таких центров под контроль Минздрава. Заговорили в России и об изменениях в УК: за незаконную деятельность рехабов думают ввести уголовную ответственность. Пока же большинство продолжают работать.