«Большой врач и большой русский герой»: как челябинский хирург спас тысячи людей в немецком концлагере

«Роста он был небольшого, метра полтора — может быть, метр семьдесят. Полноватый, очень скромный, достаточно молчаливый. У нас в группе он вел несколько занятий, и я его хорошо помню. Он садился на стул, подложив под себя ногу (нетипичная поза!) и разбирал с нами хирургические вопросы. Мы, студенты, тогда про его геройство, конечно, ничего не знали», — рассказывает заведующий музеем истории медицины Николай Алексеев.

О том, как челябинский хирург Георгий Синяков во время войны спасал жизни в концлагере, не было известно до 1970-х годов. Сам он свою историю не афишировал, а у спасенных им советских солдат связи с врачом и возможности публично отблагодарить его просто не было. Годами Синяков работал хирургом в восьмой горбольнице, преподавал в медицинской академии и думать не думал, что под конец жизни станет героем газетных публикаций и даже книг. А еще встретится с теми, кому помог избежать гибели в немецких застенках.

В СМИ челябинского хирурга иногда называют «русским Шиндлером», хотя ситуации у этих исторических персонажей все-таки разные. Немец Оскар Шиндлер был членом нацистской партии и преуспевающим промышленником, когда решился на спасение тысячи евреев — своих сотрудников. А Георгий Синяков сумел сохранить жизни двум-трем тысячам солдат, будучи рядовым заключенным концлагеря — действовал как врач, организатор побегов и даже переговорщик. Его уже давно нет в живых, но историю этого уникального человека мы вам расскажем.

Георгию Синякову было 38 лет, когда началась Великая Отечественная война. Жил он тогда в Ростовской области, в городе Шахты. Успел окончить университет, отслужить в армии, поработать в сельской амбулатории и стать заведующим хирургией в больнице.

На фронте Синяков оказался буквально с первых дней, служил военным врачом второго ранга, вытаскивал бойцов с того света. А уже спустя несколько месяцев, осенью 1941-го, попал в окружение вместе с обозом раненых недалеко от Киева. Сколько могли, пытались оказать немцам сопротивление, но силы оказались неравны. И травмированные солдаты вместе с врачом попали в колонну с гражданскими пленными.

«Плен. Их гнали сутки, вторые… Без еды и воды, — писал в 1972 году журнал „Подвиг“ на основе рассказов хирурга. — Георгий Федорович из последних сил двигался в гуще колонны — то в голове ее, то в хвосте, — в меру сил облегчая солдатам страдания. <…> Окровавленные руки, лица, открытые раны на животах, груди, хрипы, судороги… И ничего под руками, чтобы помочь! Это было выше его сил: знать как — и не иметь для этого никакой возможности. Только перевязки. И он делал их от темна до темна, перебиваясь редким, тревожным сном».

Пленных поначалу пригнали в Борисполь, потом в Дарницу, а после по этапам отправили в концлагеря Германии. Георгию Синякову выпало заключение в 90 километрах от Берлина — рядом с городком Кюстрин.

Кюстринский лагерь был международным, но костяк составляли именно советские военнопленные. В музее истории медицины сохранилась копия схемы территории, нарисованная хирургом Георгием Синяковым.

«Тюрьма, комендатура, крохотная баня, большая высокая виселица посереди аппельплаца. В углу, в сторонке — кухня, — такое описание Кюстринского лагеря давал журнал „Подвиг“ в 1972 году. — Однообразные серые бараки разделялись на секции: французскую, югославскую, польскую. К концу войны появились английская, американская, итальянская. Самая большая секция — советская, наглухо отгороженная от всего лагерного мира».

Наглухо отгороженной несколькими рядами колючей проволоки советская секция была не только от лагерного мира, но и от помощи извне. Иностранцы зачастую могли получать посылки, отправлять почту, а у пленных из СССР такой возможности не было. Паек тоже отличался — французам, югославам и полякам могли подавать суп из очищенного картофеля, советских обитателей кормили похлебкой из брюквы или капусты, парой совсем мелких картофелин да квадратиком засохшего хлеба. Голод, холод, грязь. Врачебной помощи до прихода Георгия Синякова в нашей части концлагеря тоже не было, тем более хирургической. Люди умирали от ран, ожогов, переломов и абсцессов.

«Лагерь был международный. Поскольку у всех других стран было соглашение с Красным Крестом, соблюдалась Конвенция о военнопленных. А у Советского Союза такого соглашения не было, поэтому нашим пленным никто особо не помогал, — объясняет заведующий Челябинским музеем истории медицины Николай Алексеев. — Георгий Федорович тогда был уже врачом с приличным опытом, он попросил коменданта лагеря, чтобы ему разрешили лечить советских военнопленных. Ему устроили экзамен. Собрали врачей из международной части и разрешили под наблюдением сделать операцию, чтобы оценить его возможности. Провести ему нужно было ни много ни мало резекцию желудка. Довольно объемная, серьезная операция даже по нынешнему времени».

С «экзаменом» Георгий Синяков справился на отлично, и лечить советских военнопленных ему разрешили. Инструменты для этого были, какие-никакие лекарства и помещения тоже — под лазарет уже отдали несколько бараков. Сделано всё это было, впрочем, не ради человеколюбия и заботы об обитателях лагеря. Мужское население Германии было на фронте, на предприятиях не хватало рабочей силы, и туда отправляли военнопленных покрепче. С теми, кто был слаб, по воспоминаниям хирурга, охрана могла не церемониться — скидывали среди ночи с нар, избивали дубинками.

Получив разрешение лечить больных, Синяков занялся самыми срочными случаями, работал до поздней ночи. После «экзамена» он заслужил уважение врачей из других стран, и те предложили ему помощь. Возможно, советскому хирургу нужны лекарства? Но Синяков попросил еды, и как можно больше — чтобы выздоравливать, его подопечным нужны были силы. Паек, перепавший от югославского медика Павле Трпинаца, не оставлял себе — обменивал у охраны на картошку для других пленных. Понимал, что голодно во всех секторах, но старался помочь своим, и ему шли навстречу.

Постепенно помогать Синякову начал и один из охранников — Чахер. Он, оказалось, жил до войны в Петербурге, женат был на русской, хорошо знал язык. Чахер рассказывал о ситуации на фронте, и эти короткие сводки распространяли среди своих с помощью рукописных листовок. Риск был колоссальный, но подполье помогало бороться с неизвестностью и антисоветской пропагандой немцев. Со временем Синяков научился организовывать и побеги. Помогали в этом ему санитары и рядовые обитатели советской части лагеря.

«Георгий Федорович помещал человека под видом каких-то болезней в госпиталь — в барак. Там его потихоньку готовили, собирали еду, компас, всё необходимое. Потом после „выздоровления“ помогали сбежать во время выхода на работу», — рассказывает заведующий музеем истории медицины Николай Алексеев.

Еще одним сценарием побега была «смерть» в лазарете. Человека отправляли в инфекционный сектор, куда, боясь заразиться, не заглядывала охрана, какое-то время «лечили», а потом объявляли о его смерти. Немцы периодически вывозили тела за пределы лагеря, и среди реально умерших могли прятаться такие беглецы. Конечно, обе схемы были рискованными для всех участников. Тех, кого поймают при побеге, ждали пытки или показательная казнь на глазах остальных, и хирурга Синякова бы тоже не пощадили, но использовать всё-таки старались любой шанс.

Практиковали Синяков с санитарами и подмены — мертвых хоронили под номерами живых, живые прятались под номерами мертвых. Так спасали наших летчиков, к которым у немецкого командования было резко негативное отношение, евреев и командиров.

Так же увести из-под удара удалось и молодого москвича Илью Эренбурга — с такой фамилией ему было в немецком лагере не выжить, и парня с помощью подлога выдали за Илью Набокова.

«Лишь через месяц Илью всё-таки нашли и отправили в карьер, в смертники, — цитировал „Подвиг“ рассказ хирурга Синякова. — Уже едва живого, на носилках, его удалось перенести оттуда в лазарет и списать в умершие. А потом еще долгие недели Илья с утра до вечера прятался на нарах за спинами раненых и только ночью ходил по бараку — „отдыхал“. Наконец, с помощью группы Синякова он сбежал из лагеря».

Побег Эренбурга оказался удачным, и войну он закончил в Берлине, а потом писал своему спасителю:

«На долгую вечную память самому любимому Георгию Федоровичу, заменившему мне отца, брата и друга в самые тяжелые кошмарные дни».

Одна из самых известных спасенных хирурга Синякова — летчица Анна Егорова. Немцы называли ее «летающей ведьмой». В плен она попала, когда сбили самолет, — с обожженными руками и ногами. Хирург Синяков смог ее выходить, скрывая успехи в выздоровлении. При этом существует несколько версий событий. По одной из них, немцы прекрасно понимали, кто оказался у них в руках, и мечтали сначала завербовать Егорову и сделать ее символом пропаганды. По другой, кюстринскому подполью всё-таки удалось скрыть личность Егоровой.

«Она попала в плен в беспомощном состоянии, обожженная, но каким-то чудом у нее сохранились документы — военный билет и так далее. Когда Егорова попала в лазарет, она передала Георгию Федоровичу эти документы, и он их спрятал, сохранил, — рассказывает директор музея истории медицины Николай Алексеев. — И тут тоже легенды разные ходят. Одни пишут (достоверно ведь сейчас не спросишь), что Георгий Федорович спрятал эти документы кому-то в гипс. Другие говорят, что их спрятали в аптечной посуде с какими-то с веществами. Но, во всяком случае, документы были сохранены».

Анну Егорову в лагере поселили в отдельном домике, и поначалу с ней находилась еще одна женщина — санитарка Юлия Пелихова. Позже Юлия вспоминала, как старались окружить их заботой по возможности другие пленные, как помочь пытались даже иностранцы из других секций лагеря.

«Нам отремонтировали сапоги, сшили гимнастерки и юбки, кажется, поляки. До сих пор не знаю, откуда они взяли материал, — цитировал Пелихову журнал „Подвиг“ в 1972 году. — Однажды даже патефон принесли нам чешские и югославские братья, чтобы облегчить одиночество».

Потом, правда, Юлию забрали гестаповцы — не выдержав издевательств со стороны охраны, она открыто возмутилась их поведением, и девушку увели — сначала долго били, потом отправили по этапу. Она выжила, но в Кюстрин так и не вернулась. Егорова же находилась в концлагере до самого освобождения.

«Как она сама потом писала, Синяков придумал какую-то мазь, состав которой никто до сих пор не знает, с которой раны не заживали долго. Она не ухудшала состояние, но выглядели раны как незаживающие, и из-за этого Егорову не трогали, — рассказывает заведующий Челябинским музеем медицины Николай Алексеев. — Благодаря этой мази удалось долго-долго держать ее в госпитале».

От Егоровой врач узнал и последние новости с фронта, которые затем по цепочке разошлись по всему лагерю.

Продолжать лечение и параллельно участвовать в подполье Синякову в том числе помогала лояльность коменданта. Тот и после «экзамена» с резекцией желудка не мог не признать мастерство советского хирурга, а со временем врачу поручали по необходимости оперировать, например, немцев из числа охраны. Сохранилась и история о спасении немецкого мальчика — сына коменданта.

«Это правда, да, он сам об этом рассказывал, — подтверждает директор музея истории медицины Николай Алексеев. — Мальчик подавился косточкой, начал задыхаться. Георгий Федорович оказался недалеко. Удаление косточки, в принципе, не было сложной манипуляцией, но — тем не менее. После этого к нему уже более-менее хорошо относились».

Звали Синякова на помощь и в международный сектор концлагеря — там хирургов его квалификации не было. Помогал французам, индийцам.

«Когда он был нужен иностранцам, его водили к ним под конвоем. У двери, за которой он делал им операции, стояли охранники с автоматами, — писал журнал „Подвиг“ со слов хирурга в 1972 году. — К тому же при операциях рядом всегда были немецкие врачи — на случай если что-то плохо кончится. К счастью, выздоравливали все. За Синяковым прочно укрепилось имя Наш русский доктор. И помогали ему во всем уже едва ли не всем лагерем».

Свой последний подвиг в концлагере Синяков совершил в 1945 году, перед освобождением Кюстрина. Внутри периметра тогда уже слышали звуки боев, понимали, что советская армия близко. Часть пленных из лагеря вывезли, но охраны стало даже чуть больше, и хирург понимал, что назревает что-то нехорошее. Догадку подтвердили лояльные немцы — рассказали Синякову, что раненых и слабых дали команду расстрелять, но пытались успокоить врача: «Вас точно не тронут». Тогда хирург пошел на переговоры.

«У него к тому времени уже были какие-то более-менее сложившиеся отношения и с комендатурой. Они приготовились расстрелять оставшихся пленных, но Георгий Федорович уговорил коменданта, чтобы они ушли и оставили пустой лагерь, чтобы там только военнопленные остались, — рассказывает Николай Алексеев. — Их там оставалось несколько тысяч — звучала такая цифра, что около трех тысяч. Беда в том, что с Георгием Федоровичем такие детали журналисты особо не выясняли, и сейчас мы многого уже не узнаем».

Вскоре в лагерь зашли советские военные, и пленных освободили окончательно. Георгий Синяков на этом, впрочем, не остановился — дошел с танкистами до самого Берлина и расписался на рейхстаге.

Закончив службу, Георгий Синяков не стал возвращаться ни в Шахты, где жил до войны, ни в родную Воронежскую область. Поначалу уехал в Казахстан, потом обосновался в Челябинске. Женился, воспитывал сына. Работал заведующим хирургическим отделением в восьмой городской больнице, стал преподавать. О событиях в концлагере подробно не распространялся, но и не скрывал. «Был в плену. Концлагерь „3С“, Кюстрин, под Берлином» — писал он в документах.

«Больше того, поначалу он обязан был как бывший военнопленный отмечаться здесь в органах. И Георгий Федорович туда периодически ходил. Тогда быть военнопленным еще считалось почти позором, хотя вместе с армией Георгий Федорович дошел до конца — до Берлина, — рассказывает Николай Алексеев. — Конечно, он свою историю тогда не афишировал».

Известно о подвигах Синякова стало благодаря искусствоведу Кончаловской. Она приехала в Челябинск, чтобы работать здесь совсем по другой теме и случайно узнала о челябинском хирурге. За ее первой публикацией последовали сотни других, и «русского доктора» смогли, наконец, найти и Анна Егорова, и другие спасенные им пленники, а еще санитары, югославские и французские врачи. После этого до самой смерти челябинского хирурга они поддерживали связь с Синяковым — организовывали встречи, ездили и приглашали в гости, писали письма.

«Получил ваше дорогое для меня письмо. Сколько радости и счастья было в этот день в моей семье, которая вас знает почти так же, как и я, — писал спасенный Илья Эренбург. — Только вам я обязан своим спасением от смерти. Только ваша отеческая забота, ваша способность воскрешать мертвых заставила меня жить, чтобы отомстить. И мне удалось принять участие в разгроме этой сволочи».

«Я сделал то, что смог, лишь благодаря Синякову. Это большой врач и большой русский герой. Без него погибли бы многие», — писал югославский врач, участник кюстринского подполья Павле Трпинац.

«Кто возьмется определенно сказать, что человеку дороже — хлеб насущный или духовный? По самому своему складу Синяков не мог не пойти дальше в борьбе. И он пошел — от добычи лишней плошки баланды до пропаганды истины о положении на фронте. Кто знает, скольких из нас спасла, излечила эта истина?»

Георгия Федоровича Синякова не стало в феврале 1978 года. Он похоронен на Успенском кладбище в Челябинске.