«Теперь я увижу море»: археолог годами лечилась от рака — сейчас у нее есть «справка, что всё можно»

В пермском медицинском центре «Философия красоты и здоровья» почти месяц работала фотовыставка с историями женщин, переживших онкологические заболевания. Организаторы представили 15 фотографий жительниц Прикамья разных профессий и судеб, столкнувшихся со страшным диагнозом, но вышедших в ремиссию.

Выставка в клинике называлась «Химия была, но мы расстались». «Здесь 15 лиц. 15 судеб. 15 историй женщин, которые не просто столкнулись с диагнозом, а прошли через него с достоинством и силой, — написали в соцсетях создатели проекта. — Археолог, массажист, художник, диспетчер МЧС — они остались собой. Мамами, дочерьми, женами. Женщинами, которые смотрят на мир с уверенностью, а на себя — с любовью».

Выставка проработала почти месяц — до 22 января этого года. В инициативе поучаствовала 22-летний пермский археолог Елена Балакирева — 59.RU поговорили с девушкой о нелегком пути к выздоровлению, депрессии и проблемах с ощущением себя в обществе после онкологии, увлечении археологией и нынешнем ее восприятии болезни.

Рядом с фотографией каждой участницы проекта «Химия была, но мы расстались» разместили яркую цитату из разговора с ней.

«У меня была депрессия и годы психотерапии, а потом — заветные 10 лет ремиссии и справка о том, что мне всё можно, — говорится в цитате Елены Балакиревой. — И я серьезно говорю о справке: без нее мне нельзя было даже поступать в вуз после школы. Так что онколог выписал мне справку о том, что я могу получать образование, менять место жительства, работать и вообще жить свою лучшую жизнь. Это ощущалось так, будто с меня сняли кандалы, о которых я даже не догадывалась».

В беседе с 59.RU девушка вспоминает, что страшный диагноз — острый лимфобластный лейкоз — ей поставили в четыре года, после ее дня рождения. В день праздника девочка почувствовала ужасную боль в животе и начала плакать. Дальше приехала скорая, увезла ее, и врачи прооперировали аппендицит. Потом была череда плохих анализов, и маленькую Лену никак не могли выписать из больницы, а спустя пару недель поставили страшный диагноз — острый лимфобластный лейкоз.

Тогда маленькая Лена толком не успела заметить, как попала в палату Пермского онкоцентра к другим детям — здесь ей суждено было провести четыре года. Последовало долгое лечение под строгим наблюдением врачей.

— Были вещи, которые я терпеть не могла, — химиотерапия и люмбальная пункция (процедура, при которой игла вводится в поясничную область спины для взятия спинномозговой жидкости на выявление раковых клеток. — Прим. ред.). Пункцию мы еще называли «лимончик», потому что ее проводили в процедурной или операционной, где в процессе процедуры сильно, химозно пахло лимоном, — рассказывает Елена. — В моей палате лежала девочка Катя, она была на пять лет старше. Мы очень любили играть вместе. Сначала у Кати ампутировали часть ноги, а потом полностью всю ногу, но она всегда веселилась вместе с остальными.

Елена помнит, что во время активной стадии болезни ее мучили перепады настроения. Иногда от них страдали и родные.

— Однажды, когда мне было пять лет, как обычно, меня пришел навестить дедушка. А дедушку я очень любила, называла его любимым дедулечкой и всегда нетерпеливо ждала его прихода, — говорит девушка. — И вот в тот день он пришел, а я сказала ему: «Ну и че ты пришел, козел старый?» Дедушка вспоминал потом, что просто впал в шок, развернулся и вышел. А это были скачки эмоций, которые я тогда не в силах была как-то отрегулировать.

Елена вспоминает, что за время активной стадии рака дети обычно худели, а она набрала вес и «была пышечкой». При этом у нее тогда даже не было мысли, что она когда-нибудь доживет до взрослого возраста. Долгие дни лечения скрашивала компания других детей и врачи онкоцентра, — по словам девушки, они были очень чуткими к пациентам.

— Наша пермская онкология на самом деле невероятная! Это не врачи, это боги, — делится в разговоре с 59.RU пермячка. — То, с какой заботой, вниманием, усилием они относятся к каждому ребенку, знают всех детей по именам, знают родителей и запоминают всё, что дети рассказывали и рассказывают… После каждого курса химиотерапии мы приходили в кабинет к врачу-онкологу Татьяне Евгеньевне. А у нее стоял сундук, и мы его открывали — в нем было много-много всего: бижутерия, игрушки, краски, карандаши и раскраски. И в качестве награды за то, что мы всё это перенесли, можно было взять себе оттуда что-то одно.

Елена запомнила, что однажды взяла из сундука деревянную подвеску в форме рыбки и носила ее еще несколько лет. Сейчас эта подвеска лежит дома у мамы — девушка живет отдельно от нее.

— Думаю, тут сработало лечение и невероятные усилия вообще всех: меня, врачей и моей семьи и, наверное, моя вера в то, что это закончится. Я очень хотела домой, потому что у меня там росла младшая сестренка. Я думала: «Вдруг она вырастет и не будет знать, что у нее есть сестра? Нет, так не пойдет!» — объясняет 59.RU Елена. — Я очень хотела домой воспитывать сестренку, очень ждала ее рождения. Мама рассказывала, что, когда была беременна, я что-то курлыкала и говорила через животик. У меня была огромная мотивация: воспитание сестренки и нужно было поездить на переднем сиденье машины.

Когда болезнь отступила, Елена научилась шить, вышивать и вязать крючком — пермячка с улыбкой называет это «базовым воспитанием благородной девицы из нулевых».

— Бабушки научили меня вышивать, мама — вязать. Родители куда могли, туда меня и отдали, — говорит девушка. — Я занималась классическими танцами, ходила в музыкальную школу, на плавание и спортивное ориентирование. Все кружки на Гайве были мною освоены.

По воспоминаниям пермячки, она гораздо проще переносила сложности своего диагноза, чем ее близкие, — в первую очередь, мама с папой.

— Больше осознания наступило в относительно взрослом возрасте. Там уже появились депрессия и периодическое чувство «вины выжившего», — делится с 59.RU собеседница. — И когда где-то слышишь, что кто-то из старых знакомых умер, у кого-то рецидив случился, то всегда немножко напрягаешься, и это всегда странно. Я помню о своем диагнозе и своей ремиссии. Это часть моего прошлого, которое сильно меня сформировало, но не определяет полностью как личность.

После наступления ремиссии Елена долго адаптировалась к «нормальной жизни». В подростковом возрасте наступил период бунта: девушка вспоминает, что постоянно кричала на родных и была «отвратительным подростком».

В тот период, вспоминает наша собеседница, она ложилась спать в 5 часов утра, просыпалась в 5 часов вечера, постоянно кричала на родных, ни с кем не общалась и плакала. Она красила волосы в ярко-синий цвет, сделала пирсинг в носу и носила сережку-кастет в ухе.

— И в тот период я еще хотела стать врачом! — смеется Елена. — Я не пошла в медицину, потому что подумала, что врачи мало зарабатывают, и я точно такой не буду. Для ясности: я сейчас работаю преподавателем.

В какой-то момент мама Елены не выдержала и привела ее к психологу — терапия растянулась на месяцы.

— Это был замечательный опыт, но первые несколько месяцев терапии давались отвратительно, — говорит Елена. — Я рыдала на каждом сеансе, было очень тяжело. Я тогда настолько себя загнала, что рыдала над первой домашкой у психолога, а она заключалась в том, что нужно каждый день писать пять причин, почему я сегодня молодец. Я думала: «В смысле, я пишу, что я молодец, потому что почистила зубы? Разве это не то, с чем должен справляться любой нормальный человек?»

Депрессия стала последствием осознания собственной вероятной смерти и встречи со смертью детей, с которыми Елена в детстве проходила лечение. Но были и другие неочевидные причины.

— У меня был синдром выученной беспомощности, который лишал возможности радоваться, потому что для того, чтобы радоваться, нужно что-то делать. А делать, если у тебя рак, ты ничего не можешь, и ничего нельзя: вдруг что-нибудь испортишь, сломаешь или сломаешься сам. И, как водится, он шандарахнул по мне в пубертат. И огромное спасибо моей маме, что она не дала мне дойти до края и саморазрушения, — говорит Елена.

— Когда я вышла в ремиссию, то сначала несколько раз в год ездила к своему онкологу Ольге Васильевне на прием, — делится Елена. — После пяти лет ремиссии стала ездить раз в год. Это всегда было особенное мероприятие: я наряжалась, все родные наряжались! И это для того, чтобы раз в год приехать, увидеть и услышать: «Господи, как выросла! Красавица такая, без мамы вообще бы не узнала!» Это было такое традиционное развлечение.

В детском онкоцентре Елена не была с тех пор, как перестала быть ребенком, — с 18 лет. Но все эти годы, говорит девушка, в центре работала одна и та же вахтерша. И она помнила всех пациентов в лицо: каждый раз, когда пермячка приходила к врачу, вахтерша говорила: «Леночка!»

С выходом в ремиссию сложности не закончились: пока не пройдет 10 лет с момента ее наступления, онкобольным рекомендуют наблюдаться у врачей. По истечении срока ремиссия считается устойчивой, то есть наибольшая вероятность угрозы уже позади. Но на протяжении этих десяти лет действуют строгие ограничения.

— Все 10 лет мне категорически нельзя было загорать, — рассказывает Елена. — Всё детство у меня были легкие кофточки, панамки, шляпы или, на худой конец, кепка. Одежда летом была легкой, но по максимуму закрытой. Поэтому после лета у меня были загорелыми только ножки, та их часть, что не под юбочкой находилась. Также нельзя было посещать места с повышенным уровнем радиации и менять климат даже на время, потому что это может стриггерить иммунную систему и спровоцировать рецидив. Я думала: «В чём проблема? Почему все мои друзья ездят на море, а я его не видела? Фу, подумаешь, дурацкая ремиссия, не так уж она и важна!» Когда я планировала, куда поступать учиться, рассматривала варианты переехать поближе к Белому морю. У нас с мамой были жесткие дебаты на тему, насколько безопасно это для меня.

Когда Елена поступала в вуз, онколог, наблюдавшая ее все эти годы, выписала справку, что у нее нет ограничений для получения образования. В документе прописано, что девушка может учиться, работать и жить где хочет.

— Когда у меня что-нибудь не получается или я чего-то боюсь, то всегда вспоминаю, что у меня есть эта справка, что мне всё можно. Такие справки есть у зеков и у меня, — улыбается наша собеседница. — А еще там указано, что я могу ставить прививки. Я же археолог, и меня не пускали в поля, пока я не поставлю прививки от энцефалита. А детям, особенно не в самой долгой ремиссии, не рекомендуют ставить прививки или делать это очень аккуратно, потому что «иммунка» ослаблена и это может принести большой вред. Особенно сильно это касается прививок с ослабленным вирусом, а не с «неживым».

Елена добавляет, что справка о том, что ей всё можно, хранится в ее медицинской карте в университете. И вспоминает, что в детстве не думала, что доживет до взрослой жизни.

Во время игр, а потом и общения с другими ребятами Елене казалось, что она не может упасть, потому что вот-вот рассыплется. Это ощущение осталось со времен лечения в онкоцентре: там врачи осторожно и бережно относились к детям, а у ребят были снижены ресурсы для полноценной жизни.

— Потом ты возвращаешься в обычную жизнь и как будто должен быть счастлив оттого, что ты снова жив и здоров, но психика должна перестроиться и принять этот факт, — говорит девушка. — А ты уже привык к тому, что вот-вот развалишься, и это было тяжело. Я долго вписывалась обратно в общество и потом в пубертате ушла в отрыв. Но позже пришла к балансу.

Однажды после ремиссии, в 2024 году, Елена побывала на реабилитационной смене лагеря «Шередарь» во Владимирской области. Это лагерь одноименного благотворительного фонда, проводящего реабилитационные программы для детей от семи лет и взрослых, переживших онкологические или другие тяжелые заболевания.

— Я попала на такую смену. Это невероятный опыт, потому что у тебя есть возможность пообщаться с большим количеством людей с тем же опытом, что у тебя. И в общении оказывается, что большая часть твоих страхов не только у тебя есть и это не с тобой что-то не так, а это вы пережили похожий травмирующий опыт, и он оказал на вас влияние, оставил свой отпечаток, — вспоминает в беседе с 59.RU Елена. — «Шередарь» невероятно крутые, что этим занимаются. Мне кажется, еще и этот опыт повлиял на меня в уравновешивании себя в жизни.

Пермячка вспоминает, что на реабилитационной смене были дискотеки, занятия по плетению макраме и атмосфера как в детском лагере, но это было даже забавно.

— Так получилось, что у нашего отряда был чисто девчачий дом. Мы там устраивали посиделки и много общались. Сам опыт такой женской посиделки — это супертерапевтично, особенно когда у вас каждый вечер как ночевка: вы вместе можете в холле посидеть, на йогу сходить, на мандоле поиграть. Но при этом вы еще шушукаетесь между собой: «А они там за ручку пошли!» И вам будто снова по 14, но уже не 14.

Елена говорит, что лагерь «Шередарь» помог ей «допринять себя», и стало гораздо легче жить.

— Я в том возрасте считала, что я какая-то сломанная, поломанная из-за того, что мне пришлось пережить. Думала, что этот опыт меня как-то деформировал, что я теперь какая-то не такая, — делится с 59.RU девушка. — Я думала, что мне никогда нельзя становиться матерью, потому что у моих детей гарантированно будет онкология. Этот страх и сейчас присутствует, но это не доказано и не так работает. Я думала, что я недостойна, потому что удивительные, талантливые, более младшие и старшие дети вокруг меня умирали, а я почему-то выжила. Я думала: «На что я трачу свою жизнь? Разве не должна была выжить условная Катя, которая прекрасно рисовала?»

Говоря о Кате, Елена имеет в виду соседку по палате в онкоцентре, у которой ампутировали сначала часть ноги, а потом всю ногу. Она вспоминает, что Катя тогда казалась ей очень взрослой. Та девочка не пережила рак и умерла в 13 лет, и Елене было тяжело это пережить.

— Это всё очень-очень на меня давило. Спасибо, что у меня была невероятно классный психолог, которая порекомендовала, куда еще можно обратиться, к какому психотерапевту. Какое-то время я пила поддерживающие лекарства, просто потому, что у меня было очень неустойчивое состояние и надо было уже дополнительно как-то помогать. Потом я перестала их пить, потому что стало гораздо лучше. Я сейчас не скачу козликом 24/7, но жизнь стала качественно лучше с тех пор, как я прошла через терапию и принятие этого опыта со мной, — делится с 59.RU Елена.

В терапии девушка пробыла примерно с 16 до 19 лет: сначала стандартно ходила к психологу раз в неделю, а потом уже раз в две недели связывалась со специалистом через Zoom.

— Это был длинный болезненный путь, и он продолжается и, кажется, продолжится всю жизнь, — рассуждает пермячка. — Сейчас есть вопросы, которые я только сама с собой могу решить, но, кажется, это того стоило.

Сейчас Елена проходит чекапы у врача раз в год, чтобы не допустить рецидива. В разговоре с 59.RU она обращает внимание, что химиотерапия бьет не только по раковым клеткам, но и по здоровым органам. После лечения у девушки сильно пострадали зубы и пищеварительная система, но она считает это «разумной и достойной ценой за то, что жива».

Собеседница 59.RU добавляет, что всегда проверяет уровень лейкоцитов и гемоглобина, независимо от причины, по которой сдает кровь.

— Периодически я становлюсь участницей очень смешной очереди в коридор, где куча бабушек и я — шпион в стане врага — веду разведку! — шутит Елена. — Всё, что нас не убивает, делает нас смешнее.

Уже после окончания лечения Елена стала подопечной фонда «Берегиня», поддерживающего детей с онкозаболеваниями. Ее приглашали на праздники — пообщаться с детьми и их родителями, пройти реабилитационную смену. Елена вспоминает, что принимала участие в мероприятиях фонда, пока ей не исполнилось 18 лет.

— Для детей и родителей, которые прямо сейчас проходят лечение, очень важно видеть детей, которые уже вышли в устойчивую ремиссию, прошли через это. В моменте тебе кажется, что это не закончится вообще никогда, а если закончится, то обязательно плохим исходом, — объясняет необходимость мероприятий с детьми в ремиссии наша героиня. — А когда ты видишь достаточное количество детей, которые пережили, и они здоровые, красивые, живут обычную жизнь — это очень впечатляет!

После совершеннолетия время от времени девушка заходила в офис «Берегини» пообщаться с руководителем фонда Татьяной Голубаевой или руководителем программы «Маршрут семьи» Еленой Бояршиновой.

— Удивительно, сколько детей через них проходит. Но при этом, когда меня видят Таня Голубаева или психолог фонда Эльвина Вячеславовна (имеет в виду Эльвину Иванову. — Прим. ред.), то всегда узнают, и мы можем пообщаться. В фонде волшебная атмосфера, на самом деле, это очень приятно и ценно. И Елена мне предложила попробовать поволонтерить — так я съездила на две смены «Переменки» и на несколько смен «Обнимательных выходных».

Елена поясняет: «Обнимательные выходные» — это семейные смены по реабилитации, необходимые и детям, и взрослым, потому что из-за онкозаболевания одного ребенка в семье меняется жизненный уклад не только этого ребенка, но и его родных. Семья от этого сильно страдает, хотя в процессе лечения ребенка об этом мало кто задумывается: всё сосредоточено на одном человеке. «Обнимательные выходные» устроены как мини-смена лагеря на выходные: в пятницу днем или вечером семья заезжает, в воскресенье вечером выезжает, а всё это время проводятся общие семейные программы и развлечения.

Елена ездила на «Обнимательные выходные» как мастерица и проводила мастер-класс по носочной кукле — вместе с детьми она делала зверей из носков. А однажды Елена волонтерила в другом проекте «Берегини» — «Арт-выходные» в лагере дневного пребывания в городе для детей, перешедших в ремиссию. Девушка помогала ребятам в возрасте 6–9 лет заново познакомиться с городом: гуляла с ними по Перми и водила по музеям. Она вспоминает, что это было очень весело, хотя шум немного утомлял: дети были довольно громкими.

Сразу после школы Елена еще не определилась, кем хочет работать, и поступила на исторический факультет Пермского педагогического университета. Она наобум выбрала себе тему курсовой и научного руководителя; как вспоминает сама девушка, «это было решение необразованного человека». Потом в вузе стали читать курс археологии, и пермячка поняла, что это то, чем она хочет заниматься.

— В юные годы я долго хотела стать судмедэкспертом или патологоанатомом, и вся моя семья была в ужасе: «Лена, ты будешь вскрывать трупы!» А я отвечала: «Представляете, как здорово, я буду вскрывать трупы!» — делится с 59.RU Елена. — Но, поскольку с химией в школе у меня не сложилось, я не пошла в эту профессию, но тут тоже есть возможность работать с останками.

— Это легендарная женщина в мире археологии, очень классный лектор! — восхищается наша собеседница. — Поскольку у меня были хорошие результаты, Евгения Леонидовна видела, что я очень заинтересована в ее предмете, и предложила на следующий год поехать на археологическую практику с ее экспедицией — поискать артефакты каменного века из эпохи неолита на Чашкинском озере. Поездка длилась три недели: половину времени я плакала, половину была счастлива.

Елена уточняет, что плакала от моральной и физической усталости: она поехала с незнакомой группой — студентами Пермского госуниверситета, и это было стрессом. Вдобавок нужно было много копать, а девушка в свои 18 была очень худенькой и слабой.

Но испытания раскопками не сломили Елену: младшие научные сотрудники, бывшие на тех раскопках, начали подстегивать девушку съездить еще в одну экспедицию тем летом.

— Они говорили: «Ты же археологом хочешь стать? Давай, наверстывай! Посмотришь, как камень и раннее железо копают!» (под «камнем» и «ранним железом» подразумеваются каменный и ранний железный века. — Прим. ред.). И я написала смешное сообщение своему научруку, главе Камской археологической экспедиции Михаилу Львовичу Перескокову, напросилась поехать, — смеется Елена. — Там я написала что-то вроде: «Не сочтите за наглость, я тут подумала, мне скучно, можно я с вами еще поеду?»

Михаил Перескоков согласился. Елена неделю побыла дома после своей первой поездки на раскопки и уехала еще на две недели с одногруппниками. Она посмотрела, как археологи выкапывают находки раннего железного века, сама поработала в раскопе, ее научили обводить рисунки в фотошопе для отчетов. И тогда археология затянула Елену окончательно.

— Я поняла: я здесь остаюсь, здесь весело и больше хаоса, а такое мне нравится! Свой диплом я писала по керамике раннего железного века, про Мокинское поселение-могильник — это памятник археологии около деревни Мокино, — говорит Елена. — Потом я участвовала в научных конференциях. Мне было очень радостно — и так и продолжается, хотя временами бывает тяжело.

Этим летом Елена второй год подряд ездила в Чердынь на Троицкий холм и помогала археологам на раскопках. По словам девушки, археология — это история зачастую про тяжелый физический труд, когда «по восемь часов в день, пусть и с перерывами, ты машешь лопатой». Поэтому поездки на раскопки бывают очень тяжелыми, но радости от них не убавляется.

Сейчас Елена Балакирева преподает историю России и основы философии в Пермском колледже искусств и культуры.

Елена старается соблюдать баланс и «жить свою лучшую жизнь», поэтому ее желания мало отличаются от желаний большинства людей. Но и здесь есть исключения.

— Я люблю вносить немного упорядоченности в жизнь, поэтому хочу совершить подвиг и обзавестись недвижимостью, — говорит девушка. — Хочу завести свою семью, реализоваться как специалист, защитить кандидатскую. Собираюсь поступать в магистратуру по археологии в следующем учебном 2026/2027 году и надеюсь, что поступлю. Еще очень хочу наконец-то добраться до моря! Раз у меня летом юбилей — 15 лет с наступления ремиссии, — значит, я точно доберусь до моря. В конце концов, я столько этого ждала, надо!

Да, пока Елена так и не была на море — как мы писали выше, сначала было лечение, потом запреты, а когда появилась «справка, что всё можно», не было то денег, то времени. Но теперь она собирается осуществить эту мечту.

Ранее мы рассказывали историю пары, которая шестой год подряд ездит на Крайний Север ради помощи онкобольным детям.