«Я открыла дверь в свой персональный ад»: сокровенный монолог челябинки о жизни после самоубийства сына

О суицидах говорить непросто — тема во многом окружена стереотипами, страхами и, главное, молчанием. Особенно тяжело это молчание тем, кто потерял близкого. Родственники часто остаются со своим горем один на один: не все знают, что сказать человеку, пережившему несчастье, и предпочитают замкнуться в себе. Елена (имя изменено по ее просьбе) потеряла единственного сына. Ему было 25 лет. Мама рассказала, что происходило с ним перед уходом из жизни, как семья пыталась ему помочь и как живет с этим уже третий год. А еще — почему ей важно, чтобы этот разговор состоялся в принципе. В преддверии 10 сентября — Всемирного дня предотвращения самоубийств — приводим сокровенный монолог Елены от первого лица.

Мой сын был всеми любимый, рос в заботе. Я расцениваю его уход как парадоксальный суицид. У сына была, конечно, не очень хорошая история с личной жизнью, но он ее как-то пережил. Психическое расстройство началось на фоне ипохондрии. Ипохондрия — это тревога, боязнь, что заболел неизлечимой болезнью. Его одолевала фобия неминуемой онкологии. Это сыграло роковую роль. Мы с мужем понимали, что ситуация патовая. Он прямо так и говорил: «Я пал духом» и признавался, что сильно боялся одиночества. В какой-то момент мы хотели положить его в стационар, но ему 25 лет — нужно было разрешение.

Мы вместе с сыном ходили к платному психологу. Терапия как-то с переменным успехом проходила. Сначала был контакт, потом сын отгородился, никакого личностного контакта с психологом не произошло. Антидепрессанты какое-то время принимал, а потом, видимо, делал вид, что принимает.

Мы еще думали, что все разговоры о том, что он что-то сделает с собой, — это все напоказ, демонстрация. А это очень неправильное поведение.

Вот это мне очень хочется до всех донести: нельзя эти сигналы как какую-то показуху расценивать, как театральщину. Нужно какие-то меры предпринимать. Если человек говорит открыто о том, что может что-то такое совершить, то нужно действовать сразу. Это мой главный месседж родителям и родственникам.

Токсичный оптимизм тоже не поможет в такой ситуации, наоборот, обратную реакцию вызовет. Нужно показать сопричастность, попробовать разделить его боль. Выслушать. Момент присутствия обязательно должен быть. А неверия здесь не должно быть. Нужно к таким сигналам очень серьезно относиться.

В какой-то момент сын успокоился. Когда человек принимает решение, он как бы успокаивается и делает вид, что все нормально. Это произошло за несколько дней до ухода. Я даже обрадовалась. Думала — сыну лучше, и надеялась, что антидепрессанты помогли поднять уровень серотонина. Что мы на пути к тому, что нормализуется его душевное, психическое, психоэмоциональное равновесие.

А оказалось, он ввел нас в заблуждение. Он злоупотребил нашим доверием, я бы так сказала.

Он оставил в итоге предсмертную записку: «Я уверен, у меня предраковое состояние. Я получил результаты из клиники. Извините меня, я устал бороться, простите меня, папа с мамой». Там, вроде, уровень иммуноглобулина якобы говорит, что у него предраковое состояние. Результаты были, они пришли на его личную электронную почту. Мы с его отцом не стали там копаться, потому что это было болезненно…

Удар судьбы я приняла на себя. В день, когда мы с ним должны были идти в третий раз на прием к психологу, он обманул — не пришел. Смотрю — звонка нет и нет. И в итоге я пошла к нему на квартиру. Открыла дверь и увидела весь этот ужас. Я открыла дверь в свой персональный ад, увидела всё… Я просто окаменела…

На работе решила все скрыть. Обобщенными фразами отделалась. Потом сменила подразделение, чтобы был новый коллектив и никто ничего не знал. Боялась домыслов, осуждений в адрес сына и в наш адрес.

Сейчас очень непростая ситуация с моей психикой: моменты дереализации, деперсонализации происходят. Утро добрым не бывает. Просыпаешься — и вот эта железобетонная плита от осознания происходящего накрывает, конечно. Ну, идет третий год, и я немного справляюсь.

Мой ад вины, конечно, бесконечен. Я в этом утопаю — бывает, просто задыхаешься. Пытаюсь сепарироваться: ну, в конце концов, мы с сыном — две разные личности. Мы с мужем делали все, что могли.

С мужем мы давно были в разводе, а после этих трагических событий даже ближе стали. Мы теперь как два обломка после кораблекрушения. Некоторые отдаляются, а мы, наоборот, друг друга поддерживаем. Ему сложнее справляться с горем: сын был всем. Это был центр вселенной. Какие-то якоря у мужа есть, но из этого горя он порой видит только способ самоухода. Он даже озвучивает это. Ну, я нахожусь с ним рядом, мы стараемся как-то отвлекаться: и работа отвлекает, и дела какие-то. И у нас родители: у него мама, у меня мама. Надо им как-то помогать.

Очень помогают, конечно, чаты. Я состою в чатах родственников, потерявших близких в результате суицида. И на их фоне понимаю, насколько это большая проблема. При этом она сильно стигматизирована в нашем обществе. Даже говорят, что говорить о превенции суицида — это уже пропаганда суицида. Поэтому, видимо, эта тема замалчивается. Но какая-то предупредительная информация обязательно должна быть.

Необходимо, по-моему, акцентировать момент на серьезности, масштабности проблемы. Случаи суицида растут на фоне непростой ситуации в стране в том числе.

Хочется отойти уже от этих набивших оскомину комментариев праздных обывателей, типа «естественный отбор», «чем больше суицидников — тем меньше суицидников» и прочее ерничество.

Самоубийство как явление, связанное с психическим здоровьем, изучается только последние десятилетия, и наука находится еще в начале исследования и поиска подходящих медикаментов для лечения и предотвращения этого несчастья.

Суицид может случиться в любой семье, не только в маргинальной среде, — в противовес мифу о неблагополучных. При этом каждый случай суицида уникален, потому что каждый человек уникален. После любого самоубийства возникает неизбежный вопрос: «Почему?», на который невозможно ответить с исчерпывающей полнотой и, как говорится, закрыть тему. Близкие теряются в догадках, приводят внешние причины — развод, потеря работы, травля в интернете и прочее. Но иногда самоубийство повергает в полный шок своей необъяснимостью.

Суицид близкого человека — это кусок, вырванный из тебя твоим близким. После потери единственного сына у меня произошел крах материнства — крах моей идентичности. Горевание усугубляется ощущением стыда на фоне того, что общество непросто воспринимает суицид.

Люди остаются наедине со своим горем, опасаясь делиться чувствами и даже рассказывать о настоящей причине трагедии. Горе близких связано не просто с потерей близкого, дорогого или значимого человека, а еще и нагружено стыдом, чувством вины, ощущением бессилия, дополнительной ответственностью.