Евгений Водолазкин: «Я не тот, кто влюбляется в собственные тексты»

В конце мая вышел новый роман Евгения Водолазкина «Последнее дело майора Чистова». Старт продаж сопровождался весьма шумной пиар-кампанией. Критики отреагировали спорными отзывами. «Фонтанка» обратилась к автору, чтобы уточнить, о чем же его книга и что он думает о претензиях в свой адрес. — Евгений Германович, выход «Последнего дела майора Чистова» сопровождался весьма торжественной пиар-кампанией, книгу анонсировали как «долгожданную». Критики отозвались разными мнениями. Насколько вас поняли? — В отличие от научного исследования, книжная рецензия — это феномен скорее эмоциональный, чем рациональный. В науке в ответ на тезис можно предъявить антитезис и его обосновать. Не то — в литературных рецензиях. Если кратко суммировать доступные мне негативные рецензии на «Последнее дело майора Чистова», то вырисовывается такая картина: я гроза женщин, мигрантов и школ креативного письма, люблю начальство и, по изящному выражению одного из критиков, «унавоживаю свой текст скрытыми и демонстративными отсылками к русской классике». Все мои герои говорят одним голосом, отражающим XIX век. Думаю, эмоции вызвало не то, что я недостаточно разбираюсь в пистолетах и телефонии. И не какие-то немыслимые пороки текста: он написан совершенно в моем духе и посвящен моим «фирменным» проблемам. Книга, которую по десять раз на дню называют самой ожидаемой (и здесь виноват далеко не только пиар), вызывает законное раздражение. Я бы тоже раздражался. Чего бы я не сделал, так это не влился бы в сводный хор разоблачителей и не прибег бы к методу, который в науке называется магнитным отношением к материалу: собирать только то, что подтверждает выдвинутую концепцию. Если нечего собирать, придумать. Собственно говоря, неважно, что стало причиной негативного отзыва (она у каждого своя и лежит порой вне литературы): важна эмоция, которая движет рецензентом. Недаром самые резкие отклики появились первыми. Поэтому мне приятно, что люди, к чьему мнению я прислушиваюсь, не спешили вскочить на эту карусель, а внимательно прочли роман и поддержали его. — Как вы сами оцениваете «Последнее дело…»? — Я не тот, кто влюбляется в собственные тексты, и способен бросить на них сторонний взгляд. Это позволяет мне, с одной стороны, быть критичным к себе, а с другой — сохранять спокойствие: если тот или иной текст я считаю состоятельным, то мне этого достаточно. Помню, как-то появилась ругань в отношении одного из моих романов. В качестве аргумента критик привел целый ряд примеров. Между тем в романе было два повествователя: один писал хорошо, второй — не очень. Все примеры были взяты у второго повествователя. Так и в «Чистове…». Лейтенант Ведерников сам говорит о том, что поет на разные голоса. И Филипп Семенович Прохлада — это упрек не школам креативного письма, а банальному культпросвету, прикинувшемуся рецензией. Прохлада дает понять, что о чередовании портрета с пейзажем и имени с местоимением мы уже в целом информированы. — Насколько подготовленным должен быть читатель, чтобы, идя вслед за вами, не заблудиться? — Он не обязан быть подготовленным. Что нужно, я объясню по дороге. — О чем ваша книга? — Объяснение сути книги — не самое благодарное дело: это как, рассказав анекдот, объяснять, почему он смешной. Но попробую. Речь идет о душе, как ни романтично это звучит. Вы, может быть, удивитесь, но этой проблемой занимается и нейрофизиология — просто в других терминах. Мы неоднократно обсуждали ее с Татьяной Черниговской, Константином Анохиным и Александром Капланом. Это можно назвать проблемой субъектности. Есть еще слово одушевленность. Как грамматическая категория оно нам понятно, и что это значит в жизни, мы тоже представляем. Но вот граница между одушевленным и неодушевленным — это загадка загадок. Над ней бьются сейчас нейрофизиологи всего мира, и от разгадки они пока очень далеки. Вот почему я, не желавший видеть в своем романе никаких роботов, пустил туда всё-таки Иван Иваныча. Он находится на положении приемного ребенка, и его хотят очеловечить. Убитый нейрофизиолог как раз и является главным куратором Иван Иваныча. Совместно со своими помощниками он приходит к мысли, что человек формируется не только и не столько тем, что учит в школе и университете, сколько абсолютно незаметными вещами, которые уходят безвозвратно. Они были непосредственным фоном для великих событий, но ушли в небытие: они были всем очевидны, и поэтому о них никто не упоминает. И вот в Иван Иваныча начинают закачивать не энциклопедии, а сканированные воспоминания разных людей. Таким образом, через Иван Иваныча наука стучится в душу человеческую. Все попытки решить эту задачу в конечном счете не увенчались успехом. Люди остались людьми, а Иван Иваныч, несмотря на свои обширные знания, — железкой. При этом продолжается и детективное расследование. Оно доводится до конца, хотя всем уже понятно, где происходит расследование основное. — «Последнее дело…» — не детективный, но всё же детектив. Вы любите детективы? — Очень! Я специалист по сериалам про Коломбо и Пуаро с Дэвидом Суше. Особенно мы с женой любим старые немецкие детективы. Мы смотрим их по-немецки, чтобы не забывать язык. Кстати, детективы часто любят снимать на улицах Питера. И поиски убийцы ведутся на фоне красоты, к которой стремятся авторы детективов. А еще я люблю детективы, потому что это победа добра над злом — в самом примитивном, но в самом действенном смысле. И это более важная пружина, чтобы возбуждать интерес зрителей, чем вопрос: «Кто убил?» То, что это так, доказывает сериал «Коломбо». Там мы сразу знаем, кто убийца, но интересно наблюдать за расследованием и смотреть, как хороший человек побеждает плохого. — Роман сложен для понимания. У нас есть лейтенант Ведерников — вдохновенный графоман. Он пишет так плохо, что неясно, где начинается речь искусственного интеллекта, а где — голос автора, я верно поняла? — Я думаю, вы имеете в виду повествователя, поскольку голоса автора в романе нет вообще. Обо всём рассказывает Ведерников — очень необычный рассказчик. Такой же «мерцающий повествователь» существует и в «Лавре»: время от времени он примыкает к разным точкам зрения. То он представляет вполне современную точку зрения, то самую что ни на есть средневековую. В Средневековье было на удивление вольное отношение к субъекту речи, которое я попытался перенести в современную литературу. Например, в «Житии Стефана Пермского» волхв неожиданно начинает цитировать псалмы. Автора «Жития» не смущает, что волхв не может их знать: важно, чтобы каждый говорил только правильные вещи. Многолетние занятия средневековой книжностью помогли мне проследить рождение современной литературы и ее детство. — В книге много двойников: графоман Ведерников рифмуется с роботом Иван Иванычем, и не только… — Конечно. И здесь мы приближаемся к основной задаче, которую я перед собой ставил. Иван Иваныч и Ведерников кардинально отличаются друг от друга: Ведерников одушевленный, а Иван Иваныч — нет. Это тот водораздел, перед которым меркнут все остальные сходства и различия. Я из нескольких углов выхожу к одной проблеме — возможности одушевления и очеловечивания машины. Эту проблему литература решает по-разному. Например, в романе Кадзуо Исигуро «Клара и солнце» противоположная ситуация: он показывает доброго робота Клару, которая оказывается лучше и человечнее той девочки, которой она помогала. А я пишу о противоположном: Иван Иваныч ничего не чувствует, ничего не боится, ничему не радуется и не может ничего хотеть. Создатели ИИ прекрасно понимают: то, что они закачали в робота пятьдесят энциклопедий, не делает его человеком. — А что делает персонажа человеком? Братья Литвины — спорных достоинств люди… — «Человеки» бывают и плохими. Георгий и Григорий Литвины — разные, несмотря на то что они близнецы. Григорий был плохим парнем (циник с раздутым самолюбием), но он обладал желаниями, то есть имел человеческие атрибуты. А машина не человечна. Это даже хуже, чем бесчеловечность. Здесь еще богословская проблема: когда мы говорим о Боге и о себе, нам кажется, что благодаря достижениям техники мы достигли почти божественных высот, но это не так. И даже сложный робот Иван Иваныч — лишь инструмент, который имитирует человеческие эмоции: своих у него нет. С этих разных точек мы сходимся в главном вопросе: «Кто мы?» Я пытаюсь рассуждать о душе то в категориях нейрофизиологии, то с позиции богословия. И принимаю позицию архиепископа Луки Крымского, который считал, что душа состоит из двух частей: с одной стороны, это совокупность всех эмоций, слов, радостей и печалей. С другой — верхний регистр, то, что можно назвать духом. Он-то и улетает к Богу. Это говорит о том, что человек не может быть творцом себе подобных. Человек может только продолжить род, но не создать человека из ничего. — А как вы относитесь к привлечению ИИ для художественных задач? Вы бы стали его использовать? — Ни в коем случае. Мне кажется, на этой кухне надо очищать каждую морковку самому. И если ты даешь искусственному интеллекту задание, допустим, создать идеальную конструкцию сюжета, то он это сделает, но текст потеряет запах жизни. — Давайте поговорим о запахе жизни. Ваши герои, независимо от рода занятий, размышляют о проблемах русского языка, например обдумывают возросшую популярность в речи слов «травма», «локация» и «постколониальный синдром». Один прозорливый даже советует: «Пиши о травме — не прогадаешь». А что вы думаете о проговаривании личного в художественном тексте? — Не имею никаких претензий ни к «постколониальному синдрому», ни к «травме» или «локации». Всё это вполне может быть предметом литературы. Но модные эти словечки со временем опошлились. При рождении не были пошлыми, но, когда все увлеклись этими словами, принялись писать о них исследования, такими стали. Владимир Одоевский говорил: «Пόшло, что в ход пошлό». О проговаривании личного: любой писатель основывается прежде всего на личном опыте. Другое дело, что этот опыт в чистом виде в произведении никогда не присутствует: он смешан с опытом других времен и других земель. — Одна из ваших героинь — «понимающая проститутка» Жанна. О ком из персонажей сложнее было писать? — Таких женщин, как Жанна, мне случалось наблюдать: в них порой есть страдание и человечность. А о ком было сложно писать… Может быть, о Георгии Литвине. Потому что он человек, с одной стороны, обиженный, а с другой — сам-то совсем не идеальный. Но он и должен быть разным — хорошим и плохим, в отличие от Григория, который является идеальным злодеем. При этом он хочет быть творцом в божественном смысле — создавать мыслящих существ из груды металла. — Сотрудники полиции, трудовые мигранты, проститутка, ученые… Герои вашего романа — люди разной судьбы и социальных групп, однако они не только живут в своем измерении с галантностью XIX века, но и говорят на литературном русском. Почему? — Сравните речь героев. По художественным задачам романа от них вовсе не требуется речевая индивидуализация, но она есть. Мигранты говорят особенным языком, и я отношусь к ним с симпатией — недаром они оказываются невиновными. Своя речь у Тони, у Гущина. Речь майора не без изыска — если надо, он тоже может блеснуть. Впрочем, здесь я был очень осторожен. Время особенной речи в литературе, на мой взгляд, прошло, как и в жизни. Наши одежда и речь унифицировались. — Майор Чистов замечает: счастливы те люди, в жизни которых нет событий. Вы с ним согласны? — Ой, по-моему, да. Еще лет десять назад точно бы не согласился. Сейчас я понимаю слова Набокова в «Даре» про жабу, которая желает только одного: чтобы ее оставили в покое в ее сыром месте. — Вы так устали? — Я бы предпочел сидеть на даче, но это мне не удается. Я читаю давно уже не то, что хочу, потому что количество обязательного чтения зашкаливает, общаюсь не с теми, с кем хочу, потому что очень велико обязательное общение. Но это принадлежит профессии, и жаловаться здесь смешно. — То есть вы заложник образа «живого классика в бронзе»? — Нет, в классики я не играю. Мне это кажется неприемлемым — прежде всего в стилевом отношении. Это не моя роль. — А какая — ваша? — Не знаю. Может быть, юродивый. Но так, не переигрывая. Какое-то время назад мы с женой в Пулково ждали рейс девять часов. Рейс переносили каждый час. Если бы мы узнали о задержке сразу, уехали бы домой. В итоге я разозлился и пошел к представительнице авиакомпании. Она посмотрела на меня и сказала: «Вы же в своих книгах учите смирению». Я опешил и ответил: «Простите, я забыл». — В каждом вашем романе непременно будут разлученные любовники, вновь обретшие друг друга. Почему? — Убежден: настоящая любовь вечна. Это то, что меня греет. Знаю: что бы со мной ни случилось, я со своей женой встречусь. Потому что я очень этого хочу — и она этого хочет. Я верю в то, что самые важные желания исполняются. Беседовала Мария Башмакова, специально для «Фонтанки.ру»